Преданья
старины
глубокой

(«Капитанская
дочка»)

О
том, что
повесть
Пушкина
капитанская
дочка»
построена по
сказочному
принципу, говорилось
давно. Еще
В.Шкловский  в 1927 г. рассматривал
Пугачева как
«помощного
разбойника»
(343). И.П.Смирнов
писал, что
«архетипом
одного из
классов
романа
является
волшебная
сказка», в
качестве
примера он
рассматривал
и
«Капитанскую
дочку» (289).

Мне
захотелось
подробно
проанализировать
названную
повесть
именно с этой
точки зрения.
(«Капитанская
дочка», если
быть точным,
является
контаминацией
двух типов
волшебной
сказки – один
из них можно
несколько
условно
назвать
«Молодильные
яблоки»,
другой –
«Финист ясный
сокол»).

Волшебная
сказка
восходит к
архаичному обряду
инициации –
переходу
человека от
статуса
ребенка к
статусу
полноправного
члена
общества.
Пушкин
говорит об
этом
в первой же
главе
устами
отца
главного
героя: «В
Петербург
Петруша не
поедет. Чему
он может
научиться,
служа в Петербурге?
Нет, пускай
послужит в
армии, потянет
лямку, да
понюхает
пороху, да
будет солдат,
а не
шаматон».
Прощаясь с
сыном, отец
дает ему наставления,
главное из
которых
вынесено в
эпиграф всей
повести:
«Береги
честь смолоду».
(397).

В
это время шла
война с
Турцией;
произошел
раздел
Польши, но
конфедераты
еще
сопротивлялись;
готовилась
война со
Швецией.
Андрей
Петрович
предпочел отправить
сына под
покровительство
своего старого
друга в
Оренбургскую
губернию.
Правда, за
год до того
там было
«возмущение»,
но «все уже
было тихо или
казалось
таковым; начальство
слишком
легко
поверило
мнимому раскаянию
лукавых
мятежников».
(447). Очень скоро
Петруша был
произведен в
офицеры,
служба его не
тяготила, так
как «в
богоспасаемой
крепости не
было ни
смотров, ни
учений, ни караулов»
(425).

Андрей
Петрович и не
мог себе
представить, в
какую «тьму»
он
отправляет
сына, чтобы
избавить его
от соблазнов петербургского
«света».

Помощники.

Отправляясь
в
«тридесятое
царство»,
герой обычно
получает или
обретает
помощников.
«Чудесные
помощники» в
сказках  выполняют
функции
архаических
духов – проводников
душ в
подземном
мире, куда
согласно
смыслу
обряда
отправлялись
юные участники
инициации.
(Андреев с.88).

Первый
помощник
появляется у
героя, еще, когда
тот «был на
двенадцатом
году». Это
француз Бопре.
«В своем
отечестве он
был
парикмахером,
потом в
Пруссии
солдатом».
Француз был
выпивоха и
большой
охотник до
женского
пола.(394). На первый
взгляд, он
ровня
фонвизинскому
Вральману. Но
вспомним, –
Гринев
беседует со
Швабриным
по-французски,
(420), берет у него
французские
книги («стал
читать и во
мне пробудилась
охота к
литературе»)
(425).. Наконец, «monsieur
Бопре дал
Петруше
«несколько
уроков фехтования»
(435), без которых
дуэль со
Швабриным кончилась
бы смертью
героя.

Савельич –  само
его имя
зачастую
воспринимается  как
синоним
слова «раб».
Но, если
вглядеться
внимательнее
в отношение между
Гриневым и
его дядькой,
мы увидим
нечто другое.
С
пятилетнего
возраста
Петруша был
отдан на руки
стремянного
Савельича. (393). Савельич,
у которого,
судя по
всему, не
было семьи,
воспринимает
Петрушу как
ребенка, а не
как барина.
Он укоряет
своего
воспитанника
за ночную
пьянку – «Мне
стало стыдно.
Я отвернулся и
сказал ему:
«Пойди вон,
Савельич»
–это говорит
не барин
слуге, а
невоспитанный
недоросль
взрослому.  После
заявления
Гринева: «Я
твой
господин, а
ты мой слуга
…», Савельич
«был так
поражен, что
сплеснул руками
и
остолбенел»
(402).

И.П.Смирнов
отмечает его
«неуместное
пособничество
(медвежья
услуга)». Это
не совсем так.
Савельич  –  волшебный
помощник и  любое
его действие
в конечном
итоге
приводит к
желательному
результату,
хотя в первый
момент оно
кажется бессмысленным.

Приведем
примеры.

На
постоялом
дворе Гринев
дарит
вожатому заячий
тулупчик.
Савельич
возражает,
между ними
происходит
спор, за
которым с
интересом
наблюдает
вожатый.
Через
несколько недель
Гринева
освобождают
из-под
виселицы. «Палачи
остановились.
Гляжу:
Савельич в ногах
у Пугачева».
На следующий
день Пугачев
говорит
Гриневу: «…А
покачался бы
ты на перекладине,
если бы не
твой слуга. Я
тотчас узнал
старого
хрыча» (475).

Савельич
во время
дуэли
окликает
Гринева, и
тот получает
ранение. И
тем самым
спасает его
от
убийства
Швабрина (435).

Предъявив
реестр
разграбленного
барского
имущества,
куда вписан и
заячий
тулупчик,
Савельич, сам
того не
ожидая,
побуждает Пугачева
к ответному
дару. Тот
жалует
Гриневу
«лошадь, к
седлу
которой был
привязан
овчинный
тулуп» (483).

Если
указанных
ранее
помощников
Гринев
получает от
своего отца
(Савельич не
только
помощник, но
и
«заместитель»
отца), то
помощь
казачьего урядника
Максимыча
(приставшего
к мятежникам),
который с
риском для
жизни
доставил Гриневу
письмо от
Маши (491), он «зарабатывает»
сам

Маша
Миронова
тоже имеет
помощников –
сначала
крепостную
«девку
Палашку»,
потом – жену
смотрителя
почтового
двора в
Царском Селе
(535).

Вредители

Шавбрин.
«Противник в
суде, в споре
или на войне,
обвинитель,
наушник,
подстрекатель»
(так поясняет
словарь МНМ
евр. слово
«сатана»; гр.
слово
«дьявол»
переводится  как
«клеветник»).
Швабрин
клевещет
постоянно:
обвиняет
комендантшу
«в
непозволительной
связи» (424), Машу
в глупости и
корыстолюбии
(421,427), посылает
лживый донос
на Гринева его
родителям (422),
клевещет на
него
Пугачеву (465), лжет
на суде (531).
Швабрин,
которого
отвергла Маша,
несмотря на
это, почти до
конца
повести является
соперником
Петруши.

«Увидел
я барина
лет тридцати
пяти», – так
характеризует
Гринев   Зурина.
В Симбирске
тот оказался
случайно
«при приеме
рекрут».
Барин этот
напаивает и  бессовестно
обыгрывает
Петрушу на
большие деньги
(Петруша
вдвое моложе
Зурина), за
что Савельич
именует  его
«разбойником»
(403), так он
именует еще
только
пугачевцев.
Как
разбойник с
большой
дороги Зурин
пытается
изнасиловать
Машу, правда,
приняв ее за
«кумушку
Пугачева» (520).
Он же
арестовывает
Гринева.  «Маленькая
неприятность»,–
произносит Зурин
при этом (526).

Антагонистами
Гринева
оказываются
и судьи. Это
«пожилой
генерал, виду
строгого и
холодного и
молодой гвардейский
капитан» (528).
Гринев
отказывается
от дальнейших
показаний. «
Почувствовал
непреодолимое
отвращение»перед
тем, что
«комиссия потребует
ее (Машу) к
ответу».

Брат за
брата не
ответчик

«Неофиты
в обрядах
инициации не
имеют
статуса, имущества,
ничего,
указывающего
на их место,
роль,
положение в
системе
родства».
(Тернер.169). «Неузнавание
есть
непременная
черта, непременное
условие
возвращения
героя из леса».
(Пропп.с.225).
«Неофит»
Гринев
оказывается  лишен
имущества,
социальный статус
его крайне
неопределен..  Пугачевцы
то
собираются
его повесить,
то принимают  за
«государева
кума» (519).

Не может
понять «кто
он есть» и
генерал, под
командой
которого
Гринев
служил (530).

*  *
*

В
сказках
вредителями
(ложными
героями) очень
часто
выступают
братья героя
истинного.
«Царевна
похищается у
него
старшими братьями,
а герой
сбрасывается
в пропасть»
(Пропп с.383)
Анализируя
природу
вредителя,
Пропп
замечает:
«Нам кажется,
что этот
образ есть
своего рода
«козел
отпущения» …
Его функция  взять
на себя
гибель,
наказание, убийство,
которые
первоначально
назначались
самому царю»
(с. 415). В
контексте
рассуждений
о
«Капитанской
дочке»,
последние
слова звучат
безусловно
гиперболически.
Но если
обратить внимание
на то, что
«помощниками»
Гринева  (и Маши)
являются
исключительно
простолюдины
, а
«вредителями»
– дворяне  (его «братья по
сословию»),
то окажется,
что,
«наказание»,
предназначенное,
если не всему
этому сословию,
то
значительной
его части,
достаточно
справедливо.

«Помощник»
не должен
относится к
родне посвящаемого:
он
избирается
из другого
племени, в
которое
мальчик
вступит
через брак». (Пропп
с.198). Через брак
Гринев
породнился с
семейством
Мироновых. Его
глава,
«вышедший в
офицеры из
солдатских
детей,
человек
необразованный
и простой» (424),
несомненно
принадлежал
к другому
«племени»,
нежели
Гринев.
Пушкин в
«Замечаниях о
бунте»
приравнивает
“выслужившихся
из солдат
офицеров» к
«черному
народу» (т.VIII. с.363).

Герой
в тридесятом
царстве

Гринев
отправляется
в дорогу
совсем
юным. В
своих
записках он
вспоминает:
«Я вел себя
как
мальчишка,
вырвавшийся
на волю». «Я
хотел
вырваться на
волю и
доказать, что
я уже не
ребенок» (400, 403).

Взрослеть
он начинает
после
встречи с вожатым.
«Вдруг я
увидел что-то
черное. Ямщик
стал
всматриваться,
–
«…воз не
воз, дерево
не дерево, а
кажется, что
шевелится. Должно
быть, или
волк или
человек» (407). «Волк
или человек?»
– этот вопрос
волновал не
только героя
повести,
задавал его
себе и
Пушкин,
волнует он и
читателя
«Капитанской
дочки».

В
кибитке
после
встречи с
вожатым Петруше
приснился
страшный и,
как оказалось,
вещий сон.
Вещие сны
играли
большую роль в
архаическом
сознании и,
соответственно,
в волшебных
сказках.
Обычно,
завязкой
являются
некие чудеса,
приснившиеся
царю, на поиски
которых он и
отправляет
героя.
Наиболее близкой
к сюжету
«Капитанской
дочки» является
сказка
«Чудесный
сон» (Аф.240). В
сказке герой
видит вещий
сон.
Пользуясь
эдакой «экстрасенсорной»
информацией,
он становится
помощником
царевича,
добывает ему
невесту.

Гринев
на старости
лет пишет:
«Мне приснился
сон, которого
никогда не
мог я
позабыть и в
котором до
сих пор вижу
нечто
пророческое,
когда
соображаю с
ним странные
обстоятельства
моей жизни» (408).
Однако, в
отличии от сказочного
героя,
знания,
полученные
во сне, он
никак не
использует.
Начнем с
того, что, глядя
на вожатого,
Гринев не
узнает в нем
свое сонное
видение. (И в
Пугачеве, он
угадает
только
вожатого).

Пугачев
в повести
выступает
отнюдь не в
виде
«помощного
разбойника»,
как считал
Шкловский. По
отношению к
Гриневу его роль
гораздо
значительнее.
Пугачев –
главная
фигура
иницационного
обряда. «Обряды
инициации,
состоящие в
имитации смерти
и
воскресенья, по
существу,
сводились к
обмену
жизненной энергией  между
человеком и
его тотемом».
(Фрезер. с. 646).
Тотем,
представленный
в виде
зоомоорфного
чудовища
(предка
инициируемого
юноши),
«играет в
этой
церемонии двойственную
роль
–злобного
демона
смерти и благостного
покровителя
и опекуна
молодежи, которая,
пройдя через
его утробу,
сначала как
бы погибает,
но затем
рождается
для новой жизни»
(Андреев. с. 64).
Такой взгляд
на роль Пугачева
возвращает
нас к
размышлениям
о «родословной»
главного
героя
повести (вспомним,
что во сне
Гринев видит
Пугачева, если
не отцом, то
его
«заместителем»).

«Жизнь
моя
сделалась
мне несносна»,
– вспоминает
Гринев свое
состояние
после
получения
отцовского
письма. «Я
потерял охоту
к чтению и
словесности.
Дух мой упал. Я
боялся или сойти
с ума, или
удариться в
распутство.
Неожиданные
происшествия,
имевшие
важное
влияние на
всю мою
жизнь, дали
вдруг моей
душе сильное
и благое
потрясение  (445).
Сразу же
после этих
слов
начинается
новая глава –
«Пугачевщина».

На
следующий
день после своего
спасения
Гринев
получает
приглашение
от Пугачева.
Когда они
остались
вдвоем и воцарилось
«обоюдное
молчание»,
«он (Пугачев)
засмеялся с
такой
непритворной
веселостью,
что и я, глядя
на него, стал  смеяться,
сам не зная
чему» (475).

Эта
ситуация
снова
возвращает
нас к
исследованиям
Проппа
(«Ритуальный
смех в
фольклоре»).
Смех  отличает
человека от
животного
(об этом
писал еще
Аристотель).  В «ином
мире» – мире
смерти
смеяться
запрещено, наоборот,
рождение,
удача на
охоте,
плодородие,
не только
утверждаются
смехом, но и
стимулируются
им.
Совместный
смех
сближает
столь разных
людей
Гринева и Пугачева
, нейтрализуя
последующий
отказ героя
признать
своего
собеседника
Государем.

Как
и положено
инициируемому,
Гринев налагает
на себя некоторые
запреты. Так,
обращаясь к
Пугачеву, он
никогда не
называет его
по имени, на
суде и вплоть
до
освобождения
он не
называет и имени
своей
невесты (см.
Фрезер. гл. XXII). Эти
архаичные
табу в
повести
имеют рациональные
объяснения.
Ведь и
Пугачев
нигде не
называет
себя своим
настоящем
именем. Всякий,
кто
осмеливается
его
произнести,
оказывается
обречен на
смерть. Но за
рациональным
объяснением
стоит иное
«табу», данное
на прощанье
отцом героя –
«береги
честь», поэтому
и не может
Гринев
назвать
Пугачева его
амбициозным
псевдонимом.
То же
касается и
упоминания
имени Марии
Ивановны  –
Гринев не мог
отдать ее в
руки
«вредителей»,
хотя они и
представляли
власть,
которой он
присягал.

«Тридесятое
царство» в
сказке – это
царство
мертвых.
«Есть
материалы
свидетельствующие,
что
посвящаемым
показывали мертвые,
изрубленные
тела, что
посвящаемый
проползал
под ними или
шагал через
них» (Пропп. с
186). (Из сна
Петруши: «Я
хотел бежать
… и не мог.
Комната
наполнилась
мертвыми
телами; я
спотыкался о
тела и
скользил в кровавых
лужах…») (409).

“На
мир умерших
переносятся
отношения мира
живых с
обратным
знаком»
(Пропп. с. 159). На
первый
взгляд,
«пугачевское
царство» это
обычный мир,
вывернутый
наизнанку.
«Нас привели  к
избе… «Вот и
дворец», –
сказал один
из мужиков» (498),
пугачевские
приближенные
именуются
“енералами”
(502), сам он носит
имя мертвого
Петра III. Но
обращенность
эта только
кажущаяся. На
требование
Пугачева –
дать обещание
не служить
против него,
Гринев
отвечает отказом:
«Ты теперь
сам
начальник;
сам требуешь
повиновения
от своих» (477).
Пугачев
соглашается
с ним,
признавая
тем самым
общность законов,
управляющих,
казалось бы,
столь разными
мирами.
Другой
пример: «Мы
проходили через
селения,
разоренные
бунтовщиками,
и поневоле
отбирали у
бедных
жителей то,
что они
успели
спасти» (524).

Неча на
зеркало пенять
...

Если
же от
сказочной
архаики
обратиться к исторической
реальности,
то сходство
«этим» и
«тем»
царствами
станет еще
больше.

Пугачев,
конечно, не
ПетрIII,
а самозванец.
Но и мужеубийца
Екатерина не
могла
быть законной
царицей.

Пугачев
требует
присягать
себе
под страхом
виселицы (465).
Вспоминается
Апокалипсис:
«И дано ему
было … чтобы
убиваем был
всякий, кто
не будет
поклоняться
образу
зверя». (Отк. 13,15).

Но
вот запись из
семейных
преданий А.С.
Пушкина: “Полк,
взволнованный
двумя
офицерами
(дедом моим
Л.А. Пушкиным
и кем-то еще)»,
не захотел присягать
Екатерине.
«Дед мой
посажен был в
крепость, где
и сидел два
года» (т.VIII. с.97).
Николай I с теми,
кто
отказался
присягать
ему, обошелся
гораздо
строже.
(память о 14
декабря 1825 г., в
то время,
когда
писалась
«Капитанская
дочка»,  была
еще
достаточно
свежа).

Присяга,
однако, вовсе
не
гарантирует
верности
приближенных.
Это
понимает  и Пугачев:
«Улица моя
тесна; воли
мне мало. Ребята
мои умничают.
Они воры. Мне
должно держать
ухо востро;
при первой
неудаче они
свою шею
выкупят моею
головою» (507).

«Правление
в
России есть
самовластие,
ограниченное
удавкой» –
очень вольный,
но более
хлесткий
пушкинский
перевод рассуждения
г-жи де Сталь.
(т.VIII.
с.131). Этот
афоризм
справедлив
для любого
деспотического
правления.

«Звучит это
парадоксально,
но лидер сам
– раб
коллектива.
Царьки древнейших
обществ были
не
личностями, а
манекенами,
исполнявшими
волю обычая и
приближенных.
Авторитет не
может вечно
поддерживаться
на
психологическом
механизме
внушения. В конце
концов у
власти
остаются
только лидеры,
опирающиеся
не столько на
социально-психологический
авторитет,
сколько  на
силу».
(Поршнев. с.147).

Если
выйти за
пределы
анализируемой
повести,
обратившись
к «Истории
Пугачева»,
«Замечаниям
о бунте»,
«Заметкам по русской
истории XVIII в.,
можно в еще в
большей
степени
получить представление
о подобии
«того» и «этого»
царств.

В
заключении
этого
раздела
напомню одну
из
пушкинских
песен о
Стеньке
Разине,
написанную в
1826 г. и запрещенную
цензурой (т.II. с.333).

Ходил
Стенька
Разин в Астрахань-город

Торговать
товаром …

Стал
воевода
требовать
подарков

Поднес
Стенька Разин
камки
хрущатые –

Парчи
золотые …

Стал
воевода
требовать
шубы …

«Отдашь, так
спасибо; не
отдашь –
повешу» …

Заячий
тулупчик

Еще
не зная, кем
окажется его
вожатый, при
первой
встрече с Пугачевым
очень по
человечески
Петруша задает
ему
вопрос:
«Что, брат,
прозяб?», потом
предлагает
ему чай, а  после
отказа,
угощает
вином. Откуда
у дворянского
недоросля
такое
естественное
чувство
человеческого
равенства –
нам остается
только
гадать. Утром
он хочет
наградить
нового
знакомца
полтиною, но
деньги по
уговору
находились в
ведении
Савельича.

«Он одет слишком
легко. Дай
ему мой
заячий
тулуп» (412).
Аргументация
чисто
христианская:
«У кого две
одежды, тот дай
неимущему; и
у кого есть
пища, делай
то же». (Лук.3.11).

Прощаясь
с Пугачевым,
Гринев
говорит: «Бог
видит, что
жизнию моей
рад бы я
заплатить тебе
за то, что ты
для меня
сделал.
Только не требуй
того, что
противно
чести моей и
христианской
совести» (513).

Савельич
на почти всем
протяжении
повести,
поминая тот
самый заячий
тулупчик,
ведет себя не
по-евангельски:
«Всякому
просящему  у тебя,
давай,
и от
взявшего твое не
требуй назад».
(Лук.6.30)

А Пугачев?
Прощаясь,
вожатый
обращается к
Гриневу:
«Награди вас
Господь за
вашу
добродетель.
Век не забуду
ваших
милостей».

Вообще,
литературная
история
этого тулупчика
весьма
занятна. В
протоколе
допроса
Швандича
сказано: «Он,
Емелька
зажалился по
нем
(Швандиче) и,
видя, что на
нем надет кафтан
худ, дал ему
шубу и
шапку».(Пугачевщина.
с.184).

В
записях
самого
Пушкина
рассказывается,
о неком
пасторе
реформатского
исповедания,
который «во
время
казанского
пожара
был
приведен к
Пугачеву;
самозванец
узнал его;
некогда, ходя
в цепях по
городским
улицам,
Пугачев
получил от
него милостыню.
Бедный
пастырь
ожидал
смерти. Пугачев
принял его
ласково …» (т. VIII. с.252).

Отсюда
видно, что и
реальный
Пугачев был
не чужд
чувства
благодарности.
Но, на мой взгляд,
это чувство
было скорее
языческим, чем
христианским.

«В
основе
обмена
дарами
лежало
представление
о том, что
получивший
дар ставился
в некую
магическую
зависимость
от дарителя.
Дар
следовало
возместить
верной
службой или
материальной
ценностью.
Подарок, если
он остался
неотплаченным,
мог быть
чреват
большой
опасностью
для его получателя,
грозил
утратой
«счастья»,
«удачи» и даже
гибелью
получателя
дара».
(Гуревич. с.235).

Получая
заячий
тулупчик,
Пугачев
произносит:
«Его
благородие
жалует мне
шубу со своего
плеча» (с.413).
Покидая
разоренную
Белгородскую
крепость,
Гринев
слышит: «Отец
наш вам жалует
лошадь и шубу
со своего
плеча.(483) Когда
при
очередной
встрече
Гринев
благодарит
Пугачева за
лошадь и
тулуп, тот
отвечает: «Долг
платежом
красен» (с.503).
Немного
погодя
Пугачев
снова возвращается
к этой же
теме: «Старик
(Белобородов)
и сегодня
настаивал,
что ты шпион
и тебя надобно
пытать, но я
не
согласился,
помня твой
стакан вина и
заячий
тулуп» (506).

Маша,
разговаривая
с
императрицей,
как и Гринев,
апеллирует к
евангельским
ценностям: «Я
приехала
просить
милости, а не
правосудия»
(ср.
«Блаженны
милостивые,
ибо они
помилованы
будут». (Мат.5.7).

И слышит
ответ: «Я в
долгу перед
дочерью капитана
Миронова (540).

Дважды
слово долг
употребляет
и сам Гринев.
В
Белгородской
крепости,
захваченной
пугачевцами,
он
рассуждает:
«Долг
требовал, чтобы
я явился
туда, где
служба моя
могла еще быть
полезна
отечеству …
Но любовь
сильно советовала
мне остаться
при Марье
Ивановне и
быть ей
защтником и
покровителем»
(471). В
результате
Гринев
решает
отправиться
в Оренбург,
«дабы
торопить
освобождение
белгородской
крепости и по
возможности
тому
содействовать»
(482). Второй раз,
уже при встрече
с Зуриным:
«Долг чести
требовал
моего присутствия
в войске
императрицы»
(521). Гринев
отправляет
Машу к своим
родителям и
решает
остаться в
отряде, чему
помешал его
арест. В
обеих
ситуациях
Гринев размышляет,
по существу,
о долге перед
самим собой.

Ю.М.Лотман
выявил две
достаточно
архаичные
социо-культурные
модели –
«договор» и
«вручение
себя во
власть». (Не
буду
вдаваться в
приводимое
им
обоснование
генезиса
этих моделей,
с которым я
не согласен).
Сами же модели
хорошо
отражают
действительность.
Договор
накладывает
некие
обязательства
на обе
стороны.
Вручение
себя имеет
характер безусловного
дара. (с.371 и
след.)

Русской
культуре
свойственно
отношение
«вручение
себя».
Вручить себя
можно Богу,
государству,
революции. Но
всякий дар
предполагает
некоторую
магическую
связь между
дарителем и
получателем
и, следовательно,
некое
вознаграждение
–
прижизненное
(благополучием,
снисходительностью)
или
посмертное
(раем, славою, благополучием
потомков). В
русской
литературе
те, кто
никому себя
не вручил,
назывались
«лишними
людьми» и
оказывались
опасными для
окружающих
(Алеко,
Печерин, и т.п.).

Мы
знаем, что
организовать
экспедицию в
Белгородскую
крепость
Гриневу не
удалось. И тогда
он принимает
решение –
отправиться
туда самому.
В черновом
варианте XI
главы он добровольно
является к
Пугачеву с
просьбой о
помощи. (730).
Вероятнее
всего, что
Пушкин отказался
от этого
варианта из
цензурных соображений.
Но в любом
случае герой
сознательно
покидает
свой пост
ради
невесты.
(Поэтому-то
Маша просит
«милости, а
не правосудия).

Гринев
вручил себя
любимой
женщине. Ради
нее он
пренебрег
даже
служебным
долгом.

Такого
героя в
русской
литературе
не было ни до,
ни после
Пушкина.

Литература.

Пушкин А.С.
Полное
собрание
сочинений в 10
томах. (М.1962 – 65).

Все
ссылки на
«Капитанскую
дочку» (т. VI)
даются без
указания
тома.

Андреев
Ю.В. Поэзия
мифа и проза
истории. М. 1990.

Гуревич
А.Я.
Категории
средневековой
культуры. М.1984

Лотман
Ю.М.
Семиосфера.
Спб. 2000..

МНМ
– Мифы
народов
мира. М. 1982.

5.      Поршнев
Б.Ф.
Социальная
психология и
история. М. 1966

6.      Пропп
В.Я.
Ритуалльный
смех в
фольклоре. В
кн. ”Фольклор
и
действительность”
М.1976.

7.      Пропп
В..Я.
Морфология /
Исторические
корни волшебной
сказки.   М.1998.
Пугачевщина. М.Л.
1931. Т.3.

8.      Смирнов
И.П. От сказки
к роману.
Труды отдела
русской
литературы.
Вып.  XXVII.

9.      Тернер
В. Символ и
ритуал. М.1983.

10.  Фрезер
Д.Д. Золотая
ветвь. М. 1984.

11. Шкловский
В.
Гамбургский
счет. М. 1990.

3.01.2006